Французский Ежегодник 1958-... Редакционный совет Библиотека Французского ежегодника О нас пишут Поиск Ссылки
"Рассуждения о Франции" Ж. де Местра и Французская революция

П. Генифе

 


Жозеф де Местр. Портрет начала XIX в.

Французский ежегодник 2003. М., 2003.

Мы не останавливаемся, однако же, на прошлом;
это время, навсегда потерянное для нас;
оно растворяется в вечной ночи,
и хотя наши взоры ищут его, и мы, тоскуя,
хотели бы вновь к нему обратиться,
возвращение это невозможно
.

Ж. Неккер. «Об исполнительной власти в крупных государствах» (1792).

 

При жизни Жозеф де Местр печатался мало. Если не считать несколько брошюр, выпущенных по случаю в 1793 г., его карьера философа и писателя отмечена тремя сочинениями: это «Рассуждения о Франции» (1796), «Эссе о главном принципе политических конституций» (1809) и трактат «О Папе» (1820). К ним стоит еще присовокупить «Санкт-петербургские вечера», книжку, опубликованную вскоре после смерти автора, случившейся 26 февраля 1821 г. Вместе с тем, в течение всей своей жизни де Местр много писал. Он оставил впечатляющую массу рукописей, заметок и писем, большая часть которых была опубликована лишь спустя много лет после смерти автора. Однако в этом огромном наследии содержится мало документов, относящихся ко времени начала Французской революции. Таким образом, об отношении савойского мыслителя к событиям, потрясшим Францию в 1789 г., известно немного[1].

В «Письмах савойского роялиста», написанных в 1793 г., де Местр дает понять, что в 1789 г. его не огорчили удары, нанесенные по абсолютной монархии. «Революция была неизбежна», – писал он, – ибо режим, подточенный «тысячью злоупотреблений», дошел до крайней степени «загнивания». Подобно многим «благородным душам», не сразу понявшим природу происходившего, де Местр «от чистого сердца» приветствовал «события, которые, как казалось, предвозвещали наступление счастья человеческого рода»[2]. Ни преобразование Генеральных Штатов в Национальное собрание 17 июня, ни уничтожение привилегий в ночь на 4 августа, ни принятие Декларации прав человека 26 августа не охладили его первоначального энтузиазма. Правда, из Савойи эти события не обязательно выглядели как необратимый разрыв со старыми принципами управления и старым обществом, как это оказалось впоследствии. Хотя не факт, впрочем, и то, что сами революционеры понимали тогда значение принимавшихся ими решений. А если даже в самой Франции сильные умы могли полагать, что реформируют старый уклад, тогда как на самом деле решительно его разрушали, то такое ощущение тем более могло быть у подданных пьемонтской монархии. В самом деле, ведь уже с начала 1760-х годов эта монархия начала осуществлять меры, аналогичные тем, которые во Франции ставило своей целью Учредительное собрание: отмену личной зависимости и выкуп феодальных прав.

Однако к бурному энтузиазму де Местра весьма скоро стали примешиваться разочарование и даже страх. Продолжая одобрять то, что воспринималось как «реформы», он был возмущен всплеском насилия 14 июля, а еще больше «октябрьскими днями». Де Местр почувствовал себя свидетелем событий, не имеющих ничего или почти ничего общего с процессом реформирования государства. Происходящее не было похоже ни на что известное до сих пор, и никакая сила не в состоянии была воспрепятствовать наступавшим изменениям вплоть до полного уничтожения монархии и старого общества. В 1793 г. де Местр скажет, что пребывал тогда в состоянии остолбенения, «в метаниях между оцепенелостью отвращения и приступами энтузиазма», который не вполне еще был исчерпан[3].

Жозеф де Местр колебался. Однако в октябре 1789 г., после осады версальского дворца парижанами, после насильственного возвращения в столицу королевской семьи и после того, как лидер умеренных в Учредительном собрании Ж.Ж. Мунье ушел в отставку, позиция де Местра определилась. Он проникся убеждением, что сущность происходящей во Франции революции губительная и даже сатанинская. Имеет смысл обратить внимание на то, как рано это произошло. В самом деле, ведь контрреволюция развернулась лишь с начала 1791 г. До этого она зрела лишь в окружении принцев и среди придворных, пустившихся в бега уже с июля 1789 г. Но только спустя полтора года во имя нее начинает формироваться армия, а также зарождается контрреволюционная мысль. Армию эту пополняет сама Революция, политика которой, в особенности религиозная, отталкивает все более широкие круги общественности. Идеи же контрреволюция заимствует, прежде всего, из «Размышлений о революции во Франции» Эдмунда Бёрка, которые появились в ноябре 1790 г. Именно эта книга станет главным источником всех рассуждений, направленных против Революции. Именно в ней контрреволюционеры впервые обнаружат вывод о том, что претензии деятелей 1789 г. имеют абсолютно волюнтаристский характер. Революционеры хотят переделать общество и принципы управления, исходя из абстрактных прав личности, отвергая при этом все существующее наследие прошлого и все традиции[4]. Всякий, кто раньше или позже порывал с Революцией, читая книгу Бёрка, получал объяснение смысла своего поступка. В случае же с де Местром Бёрк лишь подтвердил уже существовавшее понимание: «Я не могу вам сказать до какой степени Бёрк укрепил мои антидемократические и антигалликанские идеи, – пишет де Местр маркизу Коста де Борегару в январе 1791 г. – Мое неприятие всего того, что делается во Франции, выливается в отвращение; <…> поверьте, что никакое омерзение не может быть достаточным по отношению к этому омерзительному собранию»[5]. Жозеф де Местр вступил на контрреволюционный путь, когда рассвет еще только занимался. Он намного опередил в этом Бональда и Баррюэля, которые впоследствии вместе с ним стали главными теоретиками контрреволюции. Эти двое порвали с Революцией намного позже де Местра: Бональд – в конце 1791 г., Баррюэль – в 1792 г.

Когда разразилась Революция, Бональд был мэром Мийо. Он отнюдь не встал в оппозицию, а служил новому режиму. Сограждане вновь избрали его главой муниципалитета, а затем – делегатом в Генеральный совет в Авейроне. В ряды оппозиции Бональда отбросил в 1791 г. кризис, связанный с религиозным вопросом. В конце этого года он эмигрировал. Бональд даже записался в армию Конде, «ополчение», о котором Шатобриан скажет, что оно было одновременно смешным, почтенным и трогательным, поскольку «являлось отражением старой монархии и в последний раз представляло уходящий мир»[6].

Еще своеобразнее путь, пройденный аббатом Баррюэлем[7]. Уроженец Виваре Огюстен де Баррюэль в 1758 г. вступил в Общество Иисуса. Изгнание иезуитов из Франции в 1764 г., а затем роспуск ордена папой Клементом XIV в 1773 г. обрекли его на долгие скитания по всей Европе. После возвращения во Францию Баррюэль обрел известность, сражаясь в рядах маленькой и воинственной фаланги «врагов философов» с помощью пера. Внимание публики привлек его объемистый трактат «Гельвьены» (1781-1788), направленный против просветительской мысли. Эпизодический печатаясь в Année littéraire, редактором которого был враг Вольтера Фрерон, Баррюэль в январе 1788 г. встал во главе Journal ecclésiastique, периодического издания, весьма влиятельного среди духовного сословия.

Став журналистом, Баррюэль продолжил давно начатую борьбу против Просвещения. Он обращался к духовным лицам, упрекая их в чрезмерной робости и, главное, готовности во имя терпимости отвергнуть истины, исповедуемые римской Церковью. Он неустанно проповедовал боевой наступательный католицизм, миссионерский католицизм, предвещавший Церковь времен Реставрации. Вместе с тем, на политическом поприще Баррюэль демонстрировал поразительную открытость новым идеям, о которой впоследствии, после решительного осуждение нового мира в «Мемуарах по истории якобинизма» (1796-1798), будет забыто. Баррюэль был, вероятно, одним из первых, кто в конце 1788 г., выказав удивительную проницательность, понял, что, действительно, уже начались радикальные изменения, которые вскоре назовут Французской революцией. Так, в январском номере Journal ecclésiastique за 1789 г. он отмечает, что «скипетр и корона» вот-вот выскользнут из слишком слабых рук короля, что они являются ставкой в распрях между разными партиями. Возможно ли лучше выразить мысль о том, что уже тогда был поставлен вопрос о суверенитете? Однако Баррюэль, у которого духовные интересы превалируют над всем остальным, заранее соглашается на потрясения и даже ждет их с нетерпением. Стремительное развитие событий, неуклонное ослабление королевской власти, угроза традиционному устройству общества совершенно не поколебали присущую Баррюэлю уверенность: во всем, что касалось мирского, Церковь должна уступать. Ни одно из событий лета 1789 г., включая Декларацию прав человека, не представляет, по его мнению, угрозу для религии. Наоборот. Революция может даже стать мощной поддержкой в деле духовного возрождения, о котором он мечтает. Баррюэль воспринимает ее как спасительное потрясение. Уничтожая привилегии и злоупотребления, революция заставит французов вновь обратиться к евангельскому учению, а, делая духовенство беднее, она побудит его не пренебрегать пастырским долгом, как это часто бывало в прошлом. В январе 1790 г. он еще раз повторяет, что «истинная религия <…> есть религия, верная для всего мира и для всех государств. Повсюду она одинаково предписывает то, что относится к сфере Божественного; но повсюду также она предоставляет государям, гражданам или сенатам управлять тем, что относится к сфере человеческого»[8].

Размежевание этих двух сфер власти должно, несомненно, соблюдаться обеими сторонами. Коль скоро оно предписывает христианину повиновение гражданской власти, будь та монархической или республиканской, наследственной или выборной, то политической власти она запрещает какое бы то ни было вмешательство в управление душами. И только декреты о гражданском устройстве духовенства от 12 июля 1790 г. и о присяге духовных лиц от 27 ноября 1790 г. Баррюэль оценил как нетерпимое вторжение мирского в область духовного, вынуждающее его перейти в воинственную и ожесточенную оппозицию. Но и то речь шла об оппозиции именно политике Революции, а отнюдь не об осуждении ее принципов. Ни одно из потрясений политического порядка вплоть до 1792 г. не вызывало у Баррюэля ни малейшего неодобрения. В его глазах дело алтаря и дело трона были разными вещами. В июле 1792 г., когда со дня на день ожидалось свержение власти короля, Баррюэль призывал читателей «к повиновению законам государства, если только они не задевают религию»[9].

Продолжал бы аббат высказываться подобные суждения после падения монархии, если бы его газета не была запрещена, мы не знаем. Через несколько дней после восстания 10 августа Баррюэль был арестован. Правда, в конце месяца его выпустили – опять-таки неизвестно почему. Во всяком случае, он не стал жертвой сентябрьских убийств. В то время как многие его друзья, принадлежавшие к парижскому духовенству, погибли, аббату удалось спрятаться, а потом бежать. В конце сентября Баррюэль прибыл в Англию. Память о сентябрьских убийствах до конца дней сохранится в его памяти, и отныне именно они будут воплощать в его глазах глубинную суть Революции, не без оговорок, но все же воспринятую поначалу как движение к необходимому возрождению нации.

Путь аббата Баррюэля показывает, что контрреволюционный выбор почти всегда обуславливается не столько привязанностью к прошлому, каким оно было на самом деле, сколько ужасом перед настоящим, который часто приобретает обманчивую форму ностальгии по воображаемому прошлому. Контрреволюция есть не столько защита Старого порядка, абсолютизма, привилегий и неравенства, сколько реакция на опыт страданий и изгнания. Мунье, которого экипаж корабля Революции выбросил за борт уже в конце 1789 г. и который вынужден был эмигрировать, напишет потом как будто специально про Баррюэля 1792 г.: «Душа, удрученная тяжкими воспоминаниями, испытывает потребность громко выразить свое негодование. <…> Поскольку большинство людей умеет противопоставлять пугающему их злу только лишь зло противоположного свойства, то неверие хотят победить суеверием; химерические проекты абсолютного равенства – апологией унизительных различий и привилегий <…>; провозглашение вседозволенности – рабством, а недостатки системы XVIII в. – предрассудками века XII-го»[10].

Сентябрьские убийства 1792 г. отбросили Баррюэля в лагерь самой непримиримой контрреволюции. Он даже стал проповедовать союз трона и алтаря, вопреки тому, что писал прежде, а также восстановление всего того, что было уничтожено с 1789 г., если необходимо, насильственным способом, подобно тому, как действует Революция.

Мадам де Сталь также чудесным образом избежала сентябрьских убийств[11]. Воспоминание об этих сценах мучило ее так же, как и Баррюэля, но в отличие от аббата, который сразу же по прибытии в Лондон принялся письменно восхвалять преследуемое духовенство, мадам де Сталь предпочла скрыть то, что видела. За свою приверженность революционным принципам ей пришлось заплатить эту цену длительного замалчивания революционного насилия[12].

* * *

Аббат Баррюэль оказался в контрреволюционном лагере скорее вследствие пережитых им ужасов Революции, чем осмысленного изучения ее принципов. Жозеф де Местр, наоборот, осудил ее принципы, хотя ужасы Революции его почти не коснулись. Неприятие Революции не зависело у него от испытаний, которые, впрочем, де Местру тоже пришлось пережить в связи оккупацией Савойи французскими войсками в сентябре 1792 г. Не зависело оно и от политики революционных деятелей. Именно это и делает случай де Местра исключительным. Тем более что он, в отличие от давнего врага новых идей аббата Баррюэля, был подвержен некоторому влиянию духа времени.

Жозеф де Местр родился 1 апреля 1753 г. в Шамбери. Его отец исполнял функции президента Сената Савойи, судебной палаты, скопированной с французских парламентов Старого порядка. Получив среднее образование в иезуитском колледже, де Местр отправился в Турин изучать право. По возвращении он, пойдя по стопам отца, стал, в свою очередь, заседать в Сенате в качестве заместителя генерального адвоката[13].

По происхождению и по сословному статусу де Местр принадлежал к дворянству мантии. Это был круг магистратов Старого порядка, образованных, придерживавшихся строгих нравов, преисполненных чувства долга, глубоко религиозных и не слишком расположенных, если вообще способных, воспринимать новые идеи. Жозефу было десять лет, когда иезуитов выдворили из Франции. Однажды, ворвавшись в дом, он громко закричал: «Прогнали иезуитов!». На что мать ответила ему: «Никогда больше не говорите так, сын мой, когда-нибудь вы поймете, что это одно из самых больших несчастий для религии!»[14]. Подобно своим родителям, де Местр был благочестив, его глубокую веру не могли поколебать ни время, ни испытания, общественные или личные; на протяжении всей жизни она нисколько не ослабла и не исказилась. Когда в 1774 г., завершив изучение права, де Местр возвратился в Шамбери, он вступил в общество Черных исповедников, задачей которых было сопровождать в последние часы осужденных на смертную казнь и затем их хоронить. Однако, снимая сутану исповедника, де Местр облачался в знаки масонских лож, активным членом которых он всегда был.

К моменту возвращения из Турина де Местр уже достиг степени «Великого Оратора» ложи Trois Mortiers в Шамбери. Это была одна из тех лож, образцы которых французы в конце XVIII в. позаимствовали в Англии. Далекие от каких бы то ни было покушений против установленного порядка, они копировали его устройство. Система степеней от подмастерьев к компаньонам и магистрам, а также ритуалы инициаций, отличавшие членов лож от vulgum pecus, воспроизводили иерархию общества. Дворяне, священники и горожане имели возможность приятно провести там время. Иногда они обсуждали вопросы, касавшиеся науки или литературы, но, разумеется, самой важной церемонией, – как сообщает Мунье, – было «троекратное питие»[15].

В 1778 г. де Местр был также приобщен к еще одному направлению франкмасонства, переживавшему тогда самый расцвет. Эти не придавали большого значения приятности общения, а интересовались больше всего таинственным, сосредотачиваясь на разработке эзотерических доктрин[16]. Приобщившись к «исправленным шотландским обрядам», которые исповедовала ложа Совершенного Чистосердечия, де Местр в 1782 г. достиг высокой степени «Благодетельного Рыцаря Святого Града» под поэтическим именем Eques a floribus[17].

Именно это возводившее себя к тамплиерам мистическое масонство аббат Баррюэль в 1796 г. разоблачил как одну из главных ветвей обширного заговора 1789 года против Бога и короля, тайно руководимого энциклопедистами, совратившими народ[18]. Можно себе представить, в какое негодование привели де Местра обвинения аббата[19]. В свою очередь, он обвинил Баррюэля в том, что тот проявляет невежество и путает две разные вещи. «Благодетельные» и преисполненные христианского духа иллюминаты Виллермоз и Сен-Мартен, с которым де Местр подружился, прочитав его «Чаемого человека», не имеют ничего общего так называемыми «баварскими иллюминатами», культивирующими ложные республиканские, атеистические и разрушительные идеи. Именно этих «баварских иллюминатов» Баррюэль изобличал как агентов связи между заговорщиками. Речь шла о мюнхенском тайном обществе, членов которого в 1786 г. курфюрст баварский приказал заключить под стражу; причем ставший достоянием гласности архив общества сильно взволновал прессу. Мюнхенские иллюминаты, действительно, не имели ничего общего с идеями Виллермоза и де Местра. В применении к баварскому обществу термин «иллюминаты» употреблялся при переводе на французский язык немецкого Aufklärung, т.е., как писал де Местр, «антихристианской мерзости», против которой как раз и боролись Виллермоз и Сен-Мартен[20]. Другими словами, Баррюэль принял дегенеративных отпрысков барона Гольбаха за детей «благодетельного» Виллермоза. Название истинных иллюминатов, принадлежностью к которым гордился Местр, происходило от того, якобы, факта, что в процессе постепенного приобщения к масонству они имели «озарение» (illumination) и обрели таким образом особое знание. Благодаря этому знанию они могли продвинуться дальше понимания буквы Писания и «достичь глубин, в которых Господь скрывает высокие тайны»[21]. Масоны, в том числе и масоны-мистики, и даже прежде всего мистики, вполне могли одновременно быть добрыми христианами и верными подданными короля.

Принадлежность Жозефа де Местра к масонам не может быть основанием для сомнений в искренности его католических убеждений. Масонство было для него одним из способов выражения этих убеждений, так же, как и деятельность в обществе Черных исповедников. И, наоборот, сила его веры никак не доказывает того, что де Местр всегда был чужд новым идеям. Он был усердным и глубоким читателем Монтескье, мысль которого наложила столь сильный отпечаток на мысль политической реакции. Однако с наибольшей охотой молодой де Местр цитирует Руссо, того самого Руссо, который позже в его текстах будет символизировать сатанинский характер XVIII века. Так, в 1777 г. де Местр произносит речь по случаю возобновления работы Сената, основанную на идеях Руссо: «Представьте себе, как рождается общество, – предлагает он собравшимся магистратам, – посмотрите на этих людей, уставших от возможности делать все, что угодно, собравшихся толпой вокруг священных алтарей родины, которая только что родилась; все люди по доброй воле частично отказываются от своей свободы…»[22]. Двумя годами ранее он уже обращался к Руссо и к его сочинению «Об общественном договоре», когда выступал в поддержку американцев, боровшихся против британской короны: «Свобода, оскорбленная в Европе, – восклицал он, – на крыльях устремилась к другому континенту!». За это выступление де Местру было сделано официальное внушение в Сенате[23]. Конечно, подобные вещи были свидетельством молодости: де Местру было тогда двадцать два года. Однако и на склоне своих дней, вспоминая годы, проведенные в Шамбери, он скажет Бональду, что «мог бы стать оратором в Учредительном собрании», если бы не воспитание, полученное у иезуитов[24].

Нужно ли верить утверждениям некоторых авторов, что за де Местром с молодых лет тянулся ядовитый шлейф репутации «либерала»? Возможно, он слыл «либералом». Возможно даже, он им и был в какой-то мере, на свой манер. Но во времена, предшествовавшие Революции в этом не было ничего удивительного или странного. Кто мог бы тогда сказать о себе, что он совершенно чужд либеральных идей? Они царили безраздельно. В этом можно увидеть, самое большее, доказательство того, что никому не удается избежать воздействия своего времени.

Репутацию «либерала» и даже «скрытого якобинца» де Местр приобрел позже, после опубликования в 1796 г. «Рассуждений о Франции». И эта репутация оставалась с ним до самой смерти.

* * *

Спустя несколько недель после того, как в сентябре 1792 г. войска генерала Монтескью вошли в Савойю, де Местр и его семья эмигрировали. Однако, едва прибыв к месту назначения и узнав, что «Национальное собрание аллоброгов» постановило конфисковать имущество эмигрантов, они решили возвратиться в Шамбери. Возможно, из осторожности, возможно, из чувства долга де Местр даже записался в национальную гвардию. Впрочем, явное отсутствие революционного рвения стоило ему многих неприятностей, которые и убедили его уехать, на этот раз всерьез. Оставив жену и детей в Шамбери и не подозревая, что вновь увидит их теперь только через двадцать лет, де Местр во второй раз покидает Савойю[25].

Обосновавшись в Лозанне, эмигрант поступает на службу к туринскому правительству. Де Местр составляет для него донесения и пропагандистские брошюры, предназначенные для жителей Савойи, присоединенной к Франции[26]. В свободное время он часто приезжает в Коппе к Неккерам, где сходится с Гиббоном и ведет страстные дискуссии с мадам де Сталь. Впоследствии он будет вспоминать: «Мы не сходились ни в теологических, ни в политических вопросах и являли собой в Швейцарии зрелище, от которого можно было помереть со смеху; но при этом мы никогда не ссорились»[27]. А, самое главное, – де Местр пишет. Причем он принадлежит к той породе авторов, которые очень рано, что называется, одним махом формируют своеобразную систему мышления, из которой потом капля за каплей выцеживают все свои печатные произведения. Таким был Бенжамен Констан, всего себя выразивший в толстой рукописи 1806 г, оставшейся неопубликованной[28]. Таков был и де Местр, в 1793-1794 гг. сочинивший «Этюд о суверенитете», который также остался неизданным и где его мысль предстала в почти завершенном виде[29]. Это сочинение послужит источником для всех его будущих работ, начиная с «Рассуждений о Франции» 1796 г. – книги, прославившей имя де Местра.

«Рассуждения о Франции» сочинялись в спешке. Автор обращался одновременно к общественному мнению Франции и к эмигрантам. С одной стороны, это был ответ де Местра Констану, только что выпустившему защитительную речь в пользу Директории «О силе современного правительства и о необходимости к нему присоединиться». С другой стороны, де Местр хотел убедить эмиграцию, в том числе находившегося в изгнании короля, оценить реальные политические перспективы и выработать осуществимую стратегию.

Защищая дело Директории и призывая роялистов сложить оружие, Констан выдвигал аргумент, что режим, основанный на Конституции III года (принятой в августе 1795 г.) утвердился и приобрел, таким образом, неоспоримую легитимность. Главная идея Констана состояла в том, что правительство, успешно отразившее все угрозы, являло собой самый надежный и, по правде говоря, единственный оплот против новой революции. При режиме Директории Революция стала консервативной. Она нашла конституционную формулу, способную гарантировать принципы 1789 г., а также интересы, возникшие в результате революционных изменений, ту самую формулу, которую не сумело или не смогло вывести в 1791 г. Учредительное собрание. Отныне только Директория, согласно Констану, была способна противостоять сторонникам новой революции, т.е. еще сохранившимся якобинцам II года и роялистам, преследовавшим прямо противоположные цели. Контрреволюция, заключал он, втягивала страну в новые потрясения и в анархию в не меньшей степени, чем якобинцы: «Сторонники уничтожения Республики удивительным образом оказываются в ловушке слов. Они видели, что Революция ужасна и пагубна, и заключают из этого, что так называемая контрреволюция, обернулась бы счастьем. Они не чувствуют, что эта контрреволюция была бы ни чем иным, как новой революцией»[30]. Допустим, цель ее была бы противоположна цели Революции. Однако для того, чтобы ее достичь, иными словами, уничтожить все новое, что построено с начала 1789 г., контрреволюции пришлось бы применить методы, которые Революция использовала, сметая Старый порядок. «Вот изумительный софизм!», – восклицает де Местр. По его мнению, Констан акцентирует внимание на «неотделимых от революций несчастьях» лишь для того, чтобы оправдать Республику. Сохранение ее, даже притом, что она не имеет легитимности и представляет собой режим угнетателей, все равно, будто бы предпочтительней волнений, которые сопровождали бы восстановление монархии. Констан притворяется, что осуждает методы, применявшиеся Революцией, но делает он это лишь для того, чтобы лучше защитить ее принципы и результаты[31]. И тут де Местр преподносит «великую истину», что «восстановление монархии, которое называют контрреволюцией, будет не революцией, противоположной той, что была, а противоположностью революции»[32].

Данная сентенция не в меньшей степени, чем к Бенжамену Констану, обращена к эмигрантам. Еще 7 июля 1795 г. Людовик XVIII выпустил в Вероне декларацию, подтвержденную затем еще двумя другими. В них напоминалось, что как только король будет восстановлен в своих правах, он возродит старинные установления, «составлявшие славу Франции и отраду французов на протяжении четырнадцати веков» и накажет «нечестивых мятежников», совращавших французов, начиная с 1789 г.[33] Вопреки этой последовательно контрреволюционной программе, служившей основанием для утверждений Констана, де Местр призывал роялистов проявить чувство меры, а, главное, отдать себе отчет в изменениях, происшедших за годы Революции. Он показывал, что полный возврат к прошлому абсолютно невозможен. Не во власти короля ни, как он намеревался, наказать всех «виновных», ни возместить ущерб тем, кто лично или материально пострадал от Революции. И де Местр стремился уговорить короля смириться с неизбежностью, которую выражал формулой: «Забвение для моих друзей, амнистия для моих врагов». При таком, но только при таком условии, контрреволюция, действительно, могла бы стать «противоположностью революции»[34].

Уже в 1793 г, а, может, даже раньше де Местр понял, что является современником «уникального исторического» события. Даже не события, а целой «эпохи». Зарождалось нечто новое, ничто не могло остаться таким, каким было прежде, преобразованию подвергался целый мир. «Novus rerum nascitur ordo» – отмечает он в начале 1793 г.[35] Другими словами, во Франции, вне всякого сомнения, будет восстановлена монархия, однако старое общество не вернется. Идею де Местра можно резюмировать в следующих словах: Французская революция непобедима, но в то же время должна быть осуждена. Мы осуждаем ее, однако результаты ее необратимы. Итак, де Местр и Констан рассуждают противоположным образом, и приходят к одному и тому же выводу. Для первого это означало еще и опровержение мечтаний и иллюзий, которыми все еще тешили себя эмигранты.

Де Местр сражался на два фронта и оказывался на позициях двух разных партий. Этим, вероятно, объясняется тот факт, что в момент опубликования «Рассуждения о Франции» не получили широкого отклика. Позже, в 1815 г., Жозеф де Местр сам скажет, что в этой книге он выступал с «предложениями, диаметрально противоположными теориям того времени», как революционным, так и тем, что имели успех в эмигрантской среде[36]. К тому же, ему было известно, что Людовик XVIII неодобрительно отнесся к его идеям устройства французской монархии[37]. Де Местр слишком неортодоксально мыслил, чтобы его книга могла стать настольной для какой бы то ни было партии, хотя бы даже и партии короля. Но зато если у де Местра в 1796 г. было немного читателей, то зато читатели были избранные: Людовик XVIII и Бонапарт. Действительно, главнокомандующий итальянской армией познакомился с донесениями, которые де Местр регулярно отправлял в Турин. Чтение этой корреспонденции возбудило его любопытство, и он раздобыл себе экземпляр «Рассуждений». Неизвестно, какова была его реакция. Однако хорошо известно, что, придя к власти, Бонапарт всегда следил, чтобы к де Местру относились уважительно и рассматривали его как французского гражданина, хотя и находящегося в эмиграции[38].

«Рассуждения о Франции» все же нашли читателя. Правда, случилось это лишь в 1814 г., когда возвращение во Францию Бурбонов подтвердило сделанное де Местром в 1796 г. предсказание о неизбежности реставрации монархии.

«Когда и как закончится потрясение? <…> Увы! Будущее скрыто темной завесой, и ничей глаз не может проникнуть сквозь этот мрак. Все, однако, предвещает, что существующий во Франции порядок не может длиться долго и что непобедимая природа вещей должна возвратить монархию»[39]. Что это – пророчество? В конце концов, в 1796 г, ничто не выглядело столь маловероятным, как восстановление трона. Директория одолела своих внутренних врагов и одерживала победы вовне. Она, казалось, полностью подтверждала мысль Констана. Установившийся в III году режим демонстрировал достаточно силы, чтобы воспрепятствовать новой революции и уж, во всяком случае, для того, чтобы контрреволюция в обозримом будущем могла иметь хоть какие-то шансы. Если де Местр, вопреки всякой очевидности, прогнозировал падение республиканских учреждений, то его пророчество являлось таковым лишь наполовину. Де Местр на самом деле предсказывал скорое возвращение короля; он не мог предвидеть, что Людовику XVIII придется ждать еще девятнадцать лет прежде, чем он сможет наследовать своему брату. Однако в 1814 г. падение Империи придало «Рассуждениям» характер предсказания. Вышло, что де Местр сумел прочесть будущее, сумел приподнять скрывавшую его темную завесу, когда, казалось, предвидеть что-либо было еще совершенно невозможно. И сделал он это не благодаря слепой вере, все еще вдохновлявшей в то время кого-то из эмигрантов, а опираясь на точный анализ институтов и политической ситуации. Де Местру был свойственен философский подход, разбор собственно политических вопросов часто оказывался у него на втором плане. Но мыслитель обладал замечательным даром наблюдения и анализа, способностью проницательно и точно рассчитывать возможные варианты развития данных обстоятельств. И сам он это отлично сознавал. В «Рассуждениях» он пишет с лукавой скромностью, что революции, как и вообще все события, подчиняются законам, и если «внимательно наблюдать их развитие на определенном промежутке времени, можно выстроить довольно точные предположения относительно будущего»[40]. Уверенный в своем суждении, де Местр заглядывал далеко.

* * *

Сент-Бёв писал, что Жозеф де Местр, был «автором, склонным к вызову». Это правда. Полемика доставляла ему удовольствие. Он с видимым наслаждением оттачивал провоцирующие формулы и парадоксальные суждения. За формой, т.е. язвительным и кратким слогом, у де Местра подчас скрывается глубина суждения[41]. Конечно, он был не единственным автором того времени, который писал в таком стиле. Им пользовались многие защитники контрреволюции, находившей себе прибежище в литературе, будучи бессильными в политике. Тоску по старому миру контрреволюционеры облекали в слова, потому что не могли восстановить этот мир действием. Вот почему их можно узнать по стилю. И мне здесь приходит на ум не Бональд – догматический ум и тяжелое перо, своего рода Руссо-реакционер, только лишенный грации Жан-Жака, – а скорее Ривароль. У Бональда контрреволюционная мысль выражается свинцовым языком доктринеров XIX в. Ривароль и де Местр защищают ее на языке Вольтера.

Один из самых замечательных примеров «вызова» де Местр предоставляет в главе «Рассуждений», не очень внятно названной «О насильственном уничтожении человеческого вида»[42]. Не раз утверждалось, что она являет собой возмутительную апологию войны. На самом же деле де Местр пишет панегирик не только войне, но и ее убийственным последствиям. Мишенью его становится утверждение, будто бы прогресс сопряжен с пребыванием в мире – это общее место мысли XVIII в. Опыт истории, возражает де Местр, показывает ложность данного утверждения. На самом деле, мир всегда был всего лишь случайной передышкой в жизни народов, тогда как война может рассматриваться как «обычное состояние человеческого рода». Притом такое непрерывное состояние борьбы и насилия никогда не мешало цивилизациям прогрессировать и достигать столь высокого уровня совершенст